Однажды он привел меня в музей и показал собственную похоронку

Филипп Максимыч был наполовину белорус, наполовину поляк. Красавец мужчина.

На фронтовых фотографиях — всегда в центре и с гармошкой. Статный, улыбчивый, с витым чубом. Галифе, заправленные в начищенные сапоги, медали блестят на гимнастерке. Смотришь на пожелтевший снимок, и не верится, что война.

Эта фотография, кожаный портфель, в которых уже в мирное время хранились фронтовые награды деда, и маленькая аптечка с деревянной медицинской трубкой-«слушалкой» и бинтами — этими вещами ограничивались мои детские знания о его военном прошлом.

А еще маминой фразой «Он дошел до Берлина». Почемуто в свои 11 я не придавала ей особого значения. Но это не мешало мне гордиться дедом и повторять при случае.

Как раз в эти особые моменты я любила покопаться в портфеле с дедовскими медалями и знаками отличия. Дед часто наблюдал, как я перекладывала золотые «кругляши», но никогда не рассказывал, что за ними стоит. Как будто забыл войну и не хотел вспоминать. Лишь однажды он привел меня в краеведческий музей маленького городка под Минском, где жил, и показал собственную похоронку. Ее прислали бабушке по ошибке в 1942-м.

Конечно, он не одобрял моей детской тяги к его медалям. Но хоть бы раз сказал об этом! Мама, бывало, шепотом корила и быстро-быстро складывала награды на место. «Это не игрушки».

Для меня он был человеком непостижимым. Не похожим на того молодцеватого парня с фронтовой фотографии.

Слишком строгим, фанатично следящим за порядком.

Свежие рубашки он менял два раза в день. Даже в выходные. Дед всегда просыпался в начале шестого утра, расправлял на окнах шторы, впуская солнце, и делал погромче радио. Даже если остальные в доме спали. Кажется, его никто не понимал, но все любили.